Здесь иногда будут публиковаться штуки.
***
Признаться, я с давних пор считал, что моя жизнь была дарована мне в назидание тем, кто считает любую такую безусловно бесценной.
Теперь, когда я наконец утвердился в этой мысли окончательно, я иду по широким раскалённым солнцем ступеням в место, в котором рассчитываю наконец обрести покой в моём особенном понимании этого слова.
Во рту всё ещё сохнут последние капли вина, которое, — хоть и не будучи сладким в прямом смысле — ощущалось так, будто ты одним глотком проглотил фруктовую ярмарку целиком вместе с цветами и парой сотен ульев, наполненных доверху каштановым мёдом.
Аромат, конечно, был более простым — забродившая вишня сорвалась с дерева и упала в сырую, взъерошенную каплями грозного дождя каялово-чёрную землю.
Ах, вино, как скоро я смогу снова наслаждаться этим напитком? Месяцы, годы, десятилетия? Смогу ли вовсе принимать напитки, кроме воды и У-зу (Ú-UZU)? Хотя, кто-кто, а я точно смогу, или умру в попытках.
Я иду вдоль пестрящей лазурным камнем стены, испещрённой узорами. Самый жаркий час дня. Солнце нещадно светит. Лишь угасающая тень от стены спасает гладкие, будто вспотевшие от жары ступени.
С каждым шагом тень становится меньше, а они — горячее, и вот уже к середине обжигают, стоит хоть на секунду остановиться. Ветер раздувает мои одежды, треплет косы, принося прохладу, унося прочь нагретый камнями, пахнущий грозой и пустыней воздух.
Где-то посередине я смотрю наверх и вижу острое мерцание последней ступени. Дойдя до неё, я останавливаюсь. Она обжигает почти сразу, но я всё равно останавливаюсь на ней на несколько секунд, замерев в глубоко засевшем безмолвном страхе перед грядущим. Однако острая боль отрезвляет меня.
Я делаю последний шаг навстречу своим истинным желаниям. Может быть, здесь наконец для меня наступит вечное лето. Меня встречает ослепительно сияющее на солнце плато, раскалённое до такой степени, что я свожу зубы.
К счастью, совсем рядом выстроились несколько небывало раскидистых фиников, под прерывистой, вечно ускользающей тенью которых уже мялись с ноги на ногу несколько утомлённых стоящей жарой молодых людей:
кто-то из них, как и я, обрамлён пёстрым нарядом по всем традициям, кто-то — наскоро сделанным каунакес, больше похожим на балахон, нежели на что-то священное, а кто-то вовсе в чём появился на свет. Однако к последним никаких вопросов быть и не может.
У глиняной стены, отбрасывающей тень, к которой пускают по одному, стоят глиняные горшки с водой, но к ним подходить никому, судя по всему, пока не разрешается. Вдоль другой стены выстроились высокие круглолицые пышные стражи в простых льняных одеждах и кожаных сандалиях на толстой подошве. Их гладкая кожа сияет на солнце, мокрая от пота. Я невольно представляю себе, что она из того же камня, что и плато. Наверное, они даже пахнут так же, сливаясь с тугим ароматом кожи.
Они стоят неподвижно, только иногда вытирая глаза тыльной стороной руки. Каждый из них вооружён булавой с медным концом. Только у одного из них — самого высокого и неожиданно худого — на поясе красуется хопеш.
Я не задерживаюсь в прельщающей на секунду тени, а сразу направляюсь к мечнику. Он жестом останавливает меня в нескольких шагах. Его холодный взгляд сперва касается моего лица, затем грамоты, которую я уже держу перед ним несколько секунд. Затем он смотрит мне прямо в глаза, и я никуда не могу деваться от этого словно читающего меня взгляда. Это немного грустный взгляд. В нём кроется непонятное мне сожаление. Я молча стою и не могу отвести взор, всё так же протягивая перед собой готовый рассыпаться от жары пергамент. На секунду мне кажется, что я вижу в его глазах собственное отражение, но совсем не такое, каким я его представлял.
И когда я уже хочу силой отвести взгляд, его глаза загораются, а лицо изображает ухмылку. Короткое, но многозначительное «Мгм», — произносит он,
а затем указывает мне в самый конец шеренги, в которой скакали на нещадно горячих камнях несколько самых нетерпеливых юнош. Я молча следую туда, по дороге размышляя о том, что вот уж кому, а тебе чего ухмыляться? Больно завидна твоя-то участь.
Хе. Иду и думаю, что не зря пришёл сюда с лёгким сердцем. Только так впредь и будет всё делаться. Но правда ли мне придётся стоять, как и им? Может, в этом и есть суть ухмылки? Здесь теперь все равны, верно? До поры до времени, перебил я сам себя...
